Неточные совпадения
Выдаются дни беспощадные, жаркие и у нас, хотя без пальм, без фантастических оттенков неба: природа, непрерывно творческая здесь и подолгу бездействующая у нас, там кладет бездну сил, чтоб
вызвать в какие-нибудь три месяца жизнь из
мертвой земли.
При лиловом свете столовой мореного дуба все лица стали
мертвыми, и гости старались искусственно
вызвать румянец обильным возлиянием дорогих вин.
Чиновник сказал: «так вот от этого
вызова не откажетесь» и ударил его по лицу; франт схватил палку, чиновник толкнул его в грудь; франт упал, на шум вбежала прислуга; барин лежал
мертвый, он был ударен о землю сильно и попал виском на острый выступ резной подножки стола.
Таким образом, одна основная метафизическая и космическая катастрофа грехопадения, введя в мир смерть, обусловила и
вызвала другую космическую катастрофу, но уже благую и радостную, — воскресение
мертвых, предваряемое воскресением Одного — Первенца от
мертвых, и преображение всего мира через создание «новой земли и нового неба, в них же правда живет».
И мне страшно вдруг стало. Дрожал я,
На кладбище я будто стоял,
И родных мертвецов
вызывал я,
Но из
мертвых никто не восстал.
Настанет год — России черный год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных
мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин
вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож.
Когда чума от смрадных,
мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин
вызывать...
Самого слабого биения жизни нет в его душе, только зевоту и тяжкую скуку
вызывают его
мертвые христианские добродетели.
В атмосфере буйно-радостной и напряженно-страдающей жизни, которою трепещет «Война и мир», Борис
вызывает прямо недоумение: для чего это замораживание бьющих в душе ключей жизни, для чего эта
мертвая карьера? Каким-то недоразумением кажется это, каким-то непонятным безумием. Как в восьмидесятых годах Толстой писал в дневнике: «Все устраиваются, — когда же начнут жить? Все не для того, чтобы жить, а для того, что так люди. Несчастные. И нет жизни».
В
мертвых и бесплодных недрах человечества только чуть сочатся вялые струйки жизни, ничего из этих недр не
вызовешь.
Вокруг него суетились знакомые люди; являлись, исчезали, что-то говорили ему, — он отвечал им, но речи их не
вызывали в нем никаких представлений, бесследно утопая в бездонной глубине
мертвого молчания, наполнявшего душу его.
Она стояла за панихидами и при отпевании и даже при ощущении в могилу, самом страшном моменте похорон, когда стук первого кома земли о крышку гроба отзывается в сердце тем красноречием отчуждения
мертвых от живых, тем страшным звуком вечной разлуки с покойным близких людей, которые способны
вызвать не только в последних, но и в окружающих искренние слезы.
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,
И ужасом той
мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю —
И новостью сих бешеных веселий,
И благодатным ядом этой чаши,
И ласками (прости меня, Господь)
Погибшего, но милого созданья…
Тень матери не
вызовет меня
Отселе, — поздно, слышу голос твой,
Меня зовущий, — признаю усилья
Меня спасти… старик, иди же с миром;
Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
В рыбьем молчании студентов отчетливо звучит голос профессора, каждый вопрос его
вызывает грозные окрики глухого голоса, он исходит как будто из-под пола, из
мертвых, белых стен, движения тела больного архиерейски медленны и важны.
Кто-то невидимый
вызвал его раньше времени; кто-то невидимый бродил в потемках по русской земле и полной горстью, как сеятель щедрый, сеял тревогу, воскрешал
мертвые надежды, тихим шепотом отворял завороженную кровь.
Всеми силами разгоряченного мозга она
вызывала милое лицо тихонького мальчика, напевала песенки, какие пел он, улыбалась, как он улыбался, представляла, как давился он и захлебывался молчаливой водой; и, уже, казалось, становился близок он, и зажигалась в сердце великая, страстно желанная скорбь, — когда внезапно, неуловимо для зрения и слуха, все проваливалось, все исчезало, и в холодной,
мертвой пустоте появлялась страшная и неподвижная маска идиота.
Но эта сила была при ее жизни.
Мертвая она не
вызывала даже сожаления. В ее смерти — его спасение.